Штаб полка расположился в одном из пустых амбаров за огородами. Амбар этот был разделен на две части. В первой части находились караульные, дежурный по штабу, писарь и еще несколько личностей из тех, которые предпочитают всегда отираться возле начальства.
В углу на подстилке из соломы сидел телефонист и вполголоса бормотал в трубку:
– Ласточка, Ласточка, мать твою так, я – Орленок, какого хрена не отвечаешь?
В другой половине, отделенной бревенчатой перегородкой и освещенной стоявшим на ящике керосиновым фонарем, находился командир полка полковник Лапшин и его адъютант младший лейтенант Букашев.
Полковник собирался на оперативное совещание к командиру дивизии, когда разведчики Сырых и Филюков принесли на своих плечах и свалили в углу на подстилку из прелой соломы что-то длинное, грязное, похожее на бревно.
– Что это? – полюбопытствовал полковник.
– «Языка» взяли, товарищ полковник, – вытянулся младший сержант Сырых. Правая щека его была залеплена глиной.
Полковник подошел ближе к тому, что лежало на соломе, поморщился.
– Это, пожалуй, не «язык», – сказал он, подумав. – Это труп.
– Это все Филюков, товарищ полковник, – сказал Сырых с той развязностью, которую позволяют себе только разведчики. – Я ему говорю: «Бери осторожней», а он со всего маху прикладом – бац!
– Что же это ты, Филюков? – перевел полковник взгляд на другого разведчика.
– Спужался, товарищ полковник, – искренне сказал Филюков. И стал рассказывать тоже с некоторой развязностью. Но развязность у него была другого рода, чем у Сырых. Это была развязность еще не пуганного деревенского человека, которому кажется, что в армии все такие, как он, и полковник – это что-то вроде колхозного бригадира. – Оно ведь как получилось, товарищ полковник. Подползли мы с младшим сержантом к какому-то забору. Такой это невысокий забор из жердев, из березовых. Залегли. Час лежим, два лежим. Никого нет, темно, дождь идет. – Филюков грязными руками схватил себя за голову и покачал ей, изображая ужас. – Мы хоча и в плащ-палатках, сверху оно текет – ничего, а снизу уже все брюхо мокрое. Во, поглядите. – Он развернул плащ-палатку и показал живот, который был действительно мокрый и грязный.
– Зачем ты мне все это рассказываешь? – удивился полковник.
– А вы погодите. Дайте докурить. – Не дожидаясь, он почти вырвал окурок из рук полковника. Жадно потянул несколько раз, бросил под ноги и раздавил каблуком. – Значит, мы лежим, я говорю младшему сержанту: «Давай уходить». А ён говорит: «Подождем». И тут слышим, открывается дверь. И кто-то там за забором ходит, чавкает по грязюке. И женский голос чегой-то спрашивает, а мужеский отвечает: «Карасину, мол, нету». А потом он ушел и обратно никого нету. Я думаю: «Ну, ушел». И только я так подумал, тут ён как вылезет… – Филюков присел и, округлив глаза, придал своему лицу выражение крайнего ужаса. – И прямо на нас. И тады я хватаю винтовку и… – Филюков распрямился, сорвал с плеча винтовку и замахнулся на полковника.
Полковник отскочил.
– Ты что, ты что? – сказал он, подозрительно следя за Филюковым.
– Так я ж показываю, – надевая винтовку на плечо, сказал Филюков. – Да вы не сомневайтесь, голову даю на отрез, ён живой. Я, товарищ полковник, сам с Волги. У нас этих немцев было вагон и маленькая тележка. И вот за других не скажу, а за немцев скажу. Очень живучий народ. Другого человека так ударишь – убьешь. Кошку убьешь. А немец живой останется. А почему так? – Филюков не ответил, только развел в стороны руки и втянул голову в плечи, изображая крайнюю степень недоумения перед такой загадкой природы.
– Но этого ты все-таки убил, – строго сказал полковник.
– Да вы что, – сказал Филюков с полным неверием в свои силы. – Я вам говорю – ён живой. Ён дышит. – Он подошел к распростертому телу и стал слегка нажимать ногой на живот. Грудь лежавшего стала и правда слегка вздыматься, но оттого, что лежавший дышал, или оттого, что его накачивал Филюков, понять было трудно.
– Дышит на ладан, – возразил полковник. – Оставь его, Филюков. Можете оба идти.
Разведчики ушли.
Полковник стоял, разглядывая пленного.
– Это ж надо было его так вывозить в грязи, что не разберешь ни формы, ни знаков различия, – пробормотал он как бы про себя. И поднял голову: – Младший лейтенант!
– Я! – отозвался Букашев.
– Вы в школе какой язык изучали?
– Немецкий, товарищ полковник.
– Если пленный очнется, сможете допросить?
Букашев заколебался. Вообще-то он немецкий, конечно, учил, но как? С этого предмета чаще всего срывались в кино. Конечно, кое-что помнил. «Анна унд Марта баден» и «Хойте ист дас вассер варм». Еще несколько слов отдельно.
– Ну? – Полковник ждал.
– Постараюсь, товарищ полковник.
– Постарайтесь. Все равно переводчика нет.
Полковник натянул на фуражку капюшон плащ-палатки и вышел.
Комментариев нет:
Отправить комментарий